Чак Паланик «Полный папец»

10.01.2016

Новый рассказ, написанный известным писателем специально для Playboy, прост по сути — никто не застрахован от нелепой смерти, даже если всю жизнь был осторожен

Иллюстрация The Heads of State

Происшествие должно было казаться случившимся с другим Папцом. Папцом-идиотом. Беспечным раздолбаем. Не нашим Папцом, который, едва ты входил в его мастерскую, сообщал тебе, что первое, чему учат в профтехучилище, — это никогда не наклоняться над работающим мотором, когда на тебе галстук. Даже если ты пришел в мастерскую уже миллионный раз, уж такой Папец, блюдущий детали Папец, который всегда был озабочен работой, работой, работой и который никогда не отвлекался, чтобы нюхнуть кокаина. Вот такой Папец, это надо понимать.

Из каждой мелочи должно было следовать, что Папец просто ехал по проселку, ох этот Папец, наслаждался зимними видами. Вот это был Папец, ценитель простых радостей жизни, Папец, вдумчивый наблюдатель сохнущей краски. Едущий вдаль Папец, руки на три и на девять, когда вдруг: хрясь!

Так много элегантных жестов пропало, когда она выбросила остаток своей жизни, словно по какой-то ошибке режиссера.

Он слышит шум то ли от клапанов, то ли не от клапанов, Папец, неустанный точильщик стенок цилиндров и куритель «Мальборо» и вопрошатель «Когда ты последний раз доливал тормозную жидкость?». Он тормозит у сугроба, и, конечно, на нем костюм и галстук, на Папце-то, всегда на нем – даже когда он едет домой от онколога. Папец не выключает двигатель, и Папец вылезает из машины. Зная Папца, можно предположить, что он скидывает пиджак, наш Папец, и вешает его на спинку переднего сиденья, так по-Папцовски, и закатывает оба рукава рубашки. Как и положено нашему Папцу, нашему «вы-только-гляньте-на-этот-замечательный-снег-дети» Папцу, он закидывает голову и вдыхает совершенно бесплатно полной грудью лучшее, что есть в жизни, – холодный воздух и солнце, наполовину скрывшееся за тучами. Папец, который всегда говорил, что надо снять худи, прежде чем запустить новую циркулярную пилу, из-за двух свисающих из капюшона шнурков, которые, предупреждал Папец, как попадут в зубья пилы и затянут тебя прямо мордой на полотно, и будешь ты выглядеть как штопаный Франкенштейн всю оставшуюся жизнь – это, конечно, если жизнь вообще останется.

Чак Паланик «Полный папец»

И вот этот поддельный Папец, который всегда видел светлую сторону жизни, тот, который помер, — он не был нашим Папцом, который говорил, что никогда нельзя махать руками из окна движущегося автомобиля — из-за Айседоры Дункан, самой красивой и самой талантливой танцовщицы своего времени, которая однажды влезла в открытый «Бугатти», спортивный родстер, в Ницце, во Франции, а все ее друзья смотрели, а она им так ручкой «Прощайте, дорогие мои! Отбываю к славе!», думая, что просто едет кататься с симпатичным механиком. Папцу никогда не надоедало рассказывать, как Айседора Дункан замотала бледную шею длинным шелковым шарфом и закинула один конец за спину, чтоб трепетал на ветру, говорил Папец, так беспечно, так безрассудно, и так этот самый конец намотался на спицы заднего колеса и сломал ее лебединую шею, и вот тут Папец рассказывает, как вышитая шелковая петля выдрала ее тело из открытой машины и потащила ее, визжащую, а потом мертвую, по мостовой на виду у всех ее друзей, с которыми она только что попрощалась. Для Папца, у которого стакан всегда был наполовину полон яда, эта история была вся очень папцовая.

И вот в тот день Папец, как неродной, остановившись на обочине проселка, открыл капот. Засунув башку в движок, Папец такой Папец, ну, он должен был заметить, что у вентилятора нет кожуха. Такого фиберглассового кожуха, который защищает тупых людей от вращающихся острых как бритва лопастей вентилятора системы охлаждения, Папец должен был заметить, что его нет. Мелочь, которую могут проморгать и полицейский, и врач, но только не Папец. Эти алюминиевые лопасти не вращаются, объяснил бы Папец, из-за низкой вечерней температуры, эх. Папец, который ходил в шоферское профтехучилище и никому не позволял забыть об этом. Папец, который говорил «Так с велосипедом не обращаются» и велел тебе поставить обратно защиту на цепь, потому что в мире по Папцу были только скрежещущие передачи и шестеренки, затаившиеся в ожидании, когда наконец-то можно будет оторвать шмат мяса от какого-нибудь кретина. Тот Папец никогда бы не наклонился в здравом уме над работающим автомобильным двигателем, даже в январе, когда смазка в муфте вентилятора загустела, нет, только не Папец, с опасно болтающимся галстуком. Не наш Папец, который знал о вязкой силе шелка.

Папец, чувствующий спиной зимнее солнце, Папец, лежащий там, Папец, ожидающий освобождения, Папец, готовый к тому, что карма и законы физики вступят в свои права.

Никто не сообщил полиции, Папец, никто даже не обмолвился, Папец, что Айседоре Дункан было 50, линялая 50-летняя танцовщица, тянущая деньги из богатых женатых любовников, Папец, которая завязала шарф вокруг собственной шеи, Папец, так туго вокруг своей лебединой шеи, и сказала последние слова «Отбываю к славе!», Папец, так много элегантных жестов пропало, когда она выбросила остаток своей жизни, словно по какой-то ошибке режиссера.

Папец стал бы настаивать, что даже умные люди гибнут глупыми смертями. Любимым примером Папца был Теннесси Уильямс, лауреат Пулитцера, любимец Бродвея, всегда восклицал Папец, написавший «Трамвай «Желание», «Внезапно, прошлым летом» и «Стеклянный зверинец». Судя по тому, как заводился Папец, Теннесси Уильямс был умнее, чем десять обычных людей, вместе взятых. Он был книжным червем, и у него хронически сохли глаза, у этого Теннесси Уильямса, и согласно Папцу он вечно капал в них визин. Бедный Теннесси Уильямс. Папец клонил к тому, что даже сухие глаза могут тебя убить — хоть ты гений, хоть нет — если ты невнимателен, Папец. Теннесси Уильямс, к примеру, бывало, откручивал крышку с пузырька и держал ее губами, пока закидывал голову и вытрясал визин в каждый глаз. По версии Папца, Уильямс делал так всю жизнь, пока однажды в комнате отеля, совершенно один, драматург икнул, или закашлялся, или просто забыл губы держать вместе, но эта самая крышка провалилась прямо ему в глотку, откуда ее уже было не достать без посторонней помощи. Папец клонил к тому, что достаточно одной ошибки, и вот ты уже задохся на глазах у всех, как Айседора Дункан. Нет, тот Папец, беспокойный Папец, Папец-пессимист, он знал бы, что галстук может стать наживкой, змеей, проскользнув меж лопастей неподвижного вентилятора.

Набирающий обороты мотор, галстук Папца, заигрывающий с бедой, и живот, подставленный под стальные лопасти словно для харакири

Этот Папец уделил бы особое внимание тому, чтобы накрепко вбить в тебя, что ни одна машина не видит разницы между тобой и просто куском мяса. Папец, он бы засунул галстук между пуговицами рубашки, как военный, как солдат, который не допустит, чтобы что-то болталось на ветру, как у Айседоры Дункан, в ожидании, пока его зацепит шальной выстрел из базуки или нацеленная на вражью территорию атомная бомба. Нет, Папец, наш Папец, вообще развязал бы галстук и засунул его, словно платочек, в нагрудный карман пиджака, который он повесил на переднее сиденье. Уж такой он Папец, хоть и не внимает предупреждениям Минздрава. Тот же Папец, он говорит, что у большинства смерть уже запланирована, просто они об этом не знают. Папец, который никогда не поедет с полупустым баком из страха засорить бензопровод и попортить поршни, которые для него что семья. Не то чтобы Папца можно было обвинить в излишней привязанности к семье. По крайней мере к его собственной, по крайней мере к его трем детям, его, Папца. Нашего Папца, который списал на болеутоляющее свою фразу за рождественским обедом, что Хизер слишком жирная и корявая, чтобы зацепить себе мужа. Нашего Папца, который на том же обеде заявил, что Тодд не жил бы в ночлежке, если бы не клепал детей с каждой встреченной наркоманкой; того самого Папца, который обозвал Патрика трусливым лентяем, неспособным даже полгода продержаться в автомобильном профтехучилище. Эх, Папец, с Рождеством, Папец, наш Папец, который ни о чем с нами не говорил, не считая предостережений о горячих плитах и оголенных проводах, и все с таким видом, что был хуже слов. Глаза его говорили «Ну вот!». Его глаза видели, как рак убьет его детей задолго до него самого, Папца.

Или новый год, когда рак Папца, этого Папца, убил маму. Лекарства говорили за него. Назвал свою жену овцой, Папец, мать своих детей, Папец сказал, что она нагрузила его тремя унылыми детьми, Папец, пока другие дети гуляли по Луне и становились президентами США, Папец, запивая шампанским свои таблетки от боли, Папец, а Хизер говорит, Папец, «это все демерол», Папец, называет маму сукой и свиньей, Папец, сквозь зубы, шипя, словно выпускной клапан перегревшегося радиатора. Папец, плюющийся ядом, плюющийся злом. Папец воззвал, Папец, закинув голову, глядя сквозь потолок гостиной, сквозь крышу, воздев руки, Папец, в скорби и мольбе, Папец, вопрошая, «Боже», Папец, «зачем ты», Папец, «послал мне таких тупых детей?».

Интересно вам это или нет, но Папец объяснил бы вам, что вентилятор охлаждения начинает крутиться только когда температура достигает 156 градусов по Фаренгейту. До 35 миль в час, как рассказывает Папец, для охлаждения агента в радиаторе достаточно воздуха, проникающего через решетку. Папец, специалист по всему, что связано с загустением смазки в муфте вентилятора, Папец расскажет, что жидкий силикон может отправить тебя в кому похуже смерти, как жидкость находится в маленькой емкости, и, покуда жидкость не пойдет, муфта не сцепится, будет гундеть и гундеть Папец, до такой-то-и-такой-то температуры. В этот момент, говорит Папец, будет уже слишком поздно. Папец подчеркивает, что все случится внезапно. Звоночек не прозвонит. Ничего не переделаешь. Когда муфта сцепится — и тут Папец передернул бы плечами, чтобы показать свою беспомощность в такой ситуации, — эти острые как бритва лопасти вентилятора завертятся на полной скорости.

Никто, Папец, не говорил тебе о возможности наклониться над циркулярной пилой в худи, просто чтобы насолить тебе, Папец. Вот почему это не могло выглядеть как намеренная халатность, Папец. Наклонившийся Папец, набирающий обороты мотор, галстук Папца, заигрывающий с бедой, и живот, подставленный под стальные лопасти, словно для харакири. Папец должен был выглядеть глупо, Папец, чтобы понести наказание, Папец, и сделать свою жизнь назидательным уроком. Папец, наш Папец, должен был погибнуть самой дурацкой из известных ему смертей.

Хизер скажет, Папец, что во всем были виноваты алкоголь и болеутоляющие, Папец, а Тодд скажет про побочные эффекты химиотерапии, из-за которых Папец и попер против святого писания профтехучилища. Мотор ревет, а Папец, его тень помогает держать все было волноваться, пока солнце не выглянет из-за облаков, бедный Папец, пока он пытался поддеть толстым ногтем винт, Папец, как агнец, ведомый на бойню, Папец, униженный, Папец, склоненный над моторным отсеком, от-сек-ом, ха-ха. Папец, сам не свой, не тот человек, который хотел бы, чтобы такую, Папец, кровавую мешанину смотрел какой-нибудь патологоанатом. Причина смерти Папца: вышло солнышко. В свидетельстве о смерти записано «несчастный случай», эх, Папец, жертва внезапной перемены температурного режима.

Здесь поработала какая-то сила, большая, чем глупость. Прометей распятый, Папец, движок, ставший скалой и орлом, посланным рвать его кишки. Его наказание, Папец, за то, что принес слишком много, Папец, своей пылающей правды миру.

Папец, наказывающий предавшее его тело, Папец, придумывающий несчастный случай, машущий своим украшением, как наживкой, Папец, искушающий судьбу. Убитый чем-то, с чем никто не хотел связываться, Папец, сам себе кровавая жертва. Маленькое колебание температуры, Папец, жидкость потекла, Папец, его галстук душит его, тянет его вниз, его, Папца, держит его, Папца, задыхающегося и захлебывающегося.

И в тот же миг, Папец, без предупреждения, на автоматике включились лопасти и ударили по его животу, Папец, кривые лопасти, Папец, разорвали его рубашку, Папец, разодрали живот, Папец, режут, Папец, секут, Папец, вырывают огромные куски плоти. Не разбирая, здоровая ли ткань или раковая, разбрасывая все вокруг, вгрызаясь в Папца, превращая его в пустую оболочку. Очищенный, как рыба, Папец. Выпотрошенный, но все еще живой, Папец пытается вырвать свое мясо, обеими руками, пальцы Папца скользят по горячему блоку цилиндров, Папец готов расстаться с жизненно важными органами, лишь бы сбежать. Папец тянется, кровь, Папец, кругом кровь, Папец визжит, от Папца поднимается в зимнее небо теплый пар. Папец, его последний ужин теперь кровь пополам с говном. Папец, его внутренности намотаны на коленвал, раскалившийся в такой, Папец, замечательный холодный зимний день.

Папец, принявший мученичество, Папец, ставший самым большим идиотом, прижатый вниз, поджариваю щийся на раскаленном двигателе Папец, словно святой Лаврентий, Папец, заживо поджаренный ватиканскими префектами за то, что слишком много болтал. Папец, по сравнению с которым теперь выглядят интеллектуальными гигантами его слабоумные дети. Папец запутанный, Папец связанный, Папец знающий, что не будет никакой страховки, если хоть кто-то почует хоть намек на самоубийство, Папец, ведущий народ свой к вере, оставляющий их без малейшего сомнения, что весь этот кошмар, Папец, — это всего лишь несчастный случай.

Никто не скажет полиции, что Теннесси Уильямс ни разу в жизни не открыл рот по ошибке.

Папец, достойная дань, Папец, его бренное тело уже не подлежит ремонту, Папец, его галстук держит уже лишь его смертные останки, Папец, пока остальная его часть, Папец идиот, Папец дурак, Папец вознесенный, Папец освобожденный.

Читайте также отрывки из книг:

Жан-Поль Дидьелоран «Утренний чтец» >>

Этгар Керет «Микки» >>

А.Дж. Риддл «Чума Атлантиды» >>

Герман Кох «Звезда Одессы» >>

Блейк Крауч «Сосны. Заплутавшие» >>

Донни Уотсон «В ногах моих — огонь» >>

Мишель Уэльбек «Покорность» >>