Фестиваль Burning Man: выжечь святую землю

01.11.2016

Знаменитый своим безумием фестиваль Burning Man, проходящий в американском штате Невада, пустил корни в израильской пустыне.

pb_F_1609_5U5A2069_w1_

Здесь и далее фото Ohad Matalon, Playboy

На израильский Burning Man меня подвозит Амир, профессиональный гид. Ему около 60, и родился он в пещере где-то неподалеку, в безлюдных просторах пустыни Негев. Он был со мной и накануне, когда смерть едва не застала меня там, где я совсем не ожидал, да и не хотел ее найти.

— Марафон бегут, — пошутил тогда Амир, кивнув на группу людей — то ли полицейских в штатском, то ли гражданских в полувоенной форме, — несущихся по тель-авивской улице Ха-Арбаа с винтовками наперевес.

Не обратив особого внимания на его слова, я продолжил есть свою дораду — но в тот момент мимо окна промчалась еще одна толпа легковооруженных рэмбо. Если бы в гастропабе, плохо притворяющемся ирландским, не орала на полную громкость Sweet Home Alabama, я бы услышал свист пуль.

Сколько литров пива «Маккаби» придется выпить, чтобы забыть, что в любой момент тебя здесь могут застрелить, взорвать или изрезать ножом?

Работники ресторана тут же заперли двери, официант буднично попросил всех отойти от окон. За доставленные неудобства всем гостям принесли бесплатный тирамису. Батальоны солдат и полицейских с немецкими овчарками оцепили квартал, мигалки синими вспышками бликовали на окнах. Понимание ситуации пришло из твиттера: двое вооруженных типов только что пытались перестрелять посетителей ресторана на рынке Сарона, буквально на соседней улице.

pb_F_1609_5U5A2005_w1_

Четверть часа страх от мыслей о близости смерти висел в воздухе. «Вот так все могло бы для меня закончиться», — думал я. В дурацком пабе, по пути на Midburn, локальную версию культового феста Burning Man, в попытках примирить местный ханукальный гедонизм с бесконечной междоусобицей, от которой регион лихорадит со дня основания Израиля в 1948-м. Сколько литров пива «Маккаби» придется выпить, чтобы забыть, что в любой момент тебя здесь могут застрелить, взорвать или изрезать ножом?

Влажная израильская ночь наполнялась спокойствием. Из колонок доносились Simon and Garfunkel. Улицы по-прежнему заполняли военные.

«Это Израиль, — произнес официант. — Подобное происходит то и дело, но всегда — где-то далеко от тебя». Он суетливо убежал, бормоча что-то себе под нос.

— Это похоже на Диснейленд, — Амир машет рукой в сторону целого города из разноцветных палаток

Открылись двери ресторана, и посетители невозмутимо вышли на улицу. Новости уже рассказывали о двух двоюродных братьях с Западного берега реки Иордан, связанных с ХАМАС.

Одетые во все черное, они застрелили четверых и ранили еще несколько человек. К машине нам пришлось идти сквозь паутину оранжевых оградительных лент, огней полицейских машин, сирен скорой помощи и толпы мрачных солдат в оливковой форме. Дрон новостного телеканала тихо фиксировал на камеру рыдающих и утешающих.

Знак на дороге подсказывал, что океан находится в 24 минутах ходьбы.

pb_F_1609_5U5A2035_w1_

«Не могу в это поверить, — ворчал Амир, ожесточенно почесывая лысину. — Хорошим людям приходится страдать из-за нескольких паршивых овец, позорящих ислам!»

Мусульманин-бедуин, Амир, с точки зрения официальной демографии, принадлежит к тем немногим, кто соблюдает нейтралитет. Он ездит на «мерседесе», носит джинсы и рубашки поло и внешне походит на арабского Телли Саваласа — словом, как будто воплощает собой дух прогресса. Но по крови он принадлежит к тем диким кочевым племенам, что всегда заявляли о своей верности этой земле.

***

Частокол, ведущий ко входу на фестиваль, увешан табличками на английском, арабском и иврите. Все надписи на них звучат, как заклинание: «Мы мечтали/ Мы думали/ Мы говорили/ Мы делали/ Мы творили/ Мы сотворили/ Абракадабра!» Намерения их авторов благородны, но если ты всю ночь живо представлял, как убийцы врываются в твой номере в отеле, тебе уже не до творчества.

— Это похоже на Диснейленд, — Амир машет рукой в сторону целого города из разноцветных палаток, расставленных на грубом сухом песке пустыни.

Midburn гордо хвастает своим родством с Burning Man, который в этом году отметил свое 30-летие в пустыне Блэк-Рок в Неваде. За последние годы «горящий» фестиваль разгорелся целой сетью подобных мероприятий: AfricaBurn в ЮАР, Midburn в Израиле, менее масштабные фесты проводятся в Австралии, Новой Зеландии. Midburn в этом году проходит в третий раз. Организаторам удалось продать более восьми тысяч билетов по цене около $170. Для сравнения, первый фестиваль в 2014-м посетили лишь три тысячи человек.

Midburn сможет возродить тот дух свободы, который витал на Burning Man раньше

Я ни разу не был на американском Burning Man, но мне вполне хватило увиденных фотографий звезд с фестиваля, чтобы понять: он давно перестал быть той сумасшедшей бурей в пустыне, какой являлся когда-то. Там, конечно, все еще можно получить необыкновенный экспириенс выхода за пределы реальности, но вот возможности провести время в относительной тишине и с комфортом не стало.

Так может, Midburn сможет возродить тот дух свободы и расслабленного отдыха, который витал на Burning Man до того, как там стали устраивать свои гламурные оргии миллиардеры из шоубиза и топ-менеджеры IT-компаний?

pb_F_1609_5U5A2071_w1_

В середине дня стоит беспощадная жара. К нам приближается пестрая компания: бодрый ковбой в ядовито-зеленой шляпе, балерина в белом, похожем на клубок сахарной ваты, парике и в розовой пачке, с крыльями за спиной и девушка в черном обтягивающем трико, расшитом блестками.

Амир выпучивает глаза. «Это все ново и очень интересно, — говорит он как-то подчеркнуто заботливо, — но этот ветер и песок убьют тебя. Ты точно хочешь остаться здесь?»

Инсталляции фестиваля очень разнообразны. Здесь и впечатляющая гигантская композиция на тему Ноева ковчега под названием «Ничейный ковчег», и огромные пылающие фигуры мужчины и женщины, и носители фестивального бренда, например, светящийся в темноте кролик, установленный на сцене и содрогающийся от звуков психоделического транса и мощного хауса.

Мы видим, как полтысячи человек в экстазе размахивают руками под грохот гоа-транса, раздающегося с палубы пиратского корабля, «севшего на мель» в пустынной гавани, где за неделю до этого не было ничего, кроме песка. Амир протягивает мне свою визитку, предлагая звонить в любое время, если всего этого вдруг мне покажется слишком много.

«Я понимаю, почему ты хочешь здесь остаться, — говорит он мне перед тем как уехать. — Но я все-таки предпочитаю Диснейленд».

Так начинается мой жаркий путь по Святой Земле, чтобы понять, почему американская креативная вакханалия завоевала души израильтян

Знакомый музыкант помогает мне обзавестись палаткой и местом в лагере, в компании дружелюбных тель-авивских художников и профессионалов, ветеранов американского Burning Man, построивших белый купол для медитаций и занятий йогой, и где можно перекусить или отдохнуть в теньке, что, определенно, более важно.

Так начинается мой жаркий путь по Святой Земле. Мои предки пережили ассирийцев, римлян, немцев, всеобщую нетерпимость. Так что я уж, наверное, смогу пережить пару дней в наполненной пылью палатке, чтобы понять, почему американская креативная вакханалия завоевала души израильтян, и, быть может, почувствовать себя ближе к людям, которые, несмотря на общее наследие, кажутся мне сейчас наполовину инопланетянами.

***

Около сотни лагерей с крайне странными названиями разделили просторы пустыни. У каждого, если верить сайту Midburn, — своя мантра. Здесь есть лагеря «Где Уолдо?», «Рай с сиськами», «Этнический демон», «Светодиодные грибы и чай», «Старики в бикини», «Лебовски», украшенный гигантскими кеглями, и «Жопороженое», где каждого гостя угощали американским шоколадным мороженым из огромной задницы.

Каждого гостя угощали американским шоколадным мороженым из огромной задницы

Но даже в этом балагане меня не покидают мысли о смерти. Я не о терактах на улицах. Просто слова «Мы никогда не забудем» постоянно воскрешают в памяти Холокост, зияющую прореху в душе нации, чью ужасающую статистику невозможно осознать. Страшно подумать, что всего два поколения назад были безжалостно уничтожены шесть миллионов наших предков. В нашей семье, говоря об этом времени, мы вспоминаем страшную историю моего прадеда: вернувшись после войны домой, в Польшу, он попытался узнать судьбу своих близких, но все, что он услышал от местного чиновника: «Никто с такой фамилией здесь никогда не проживал».

***

В пятницу поздно вечером воздух холоден и прозрачен. Деревянный Голиаф и его непропорциональная подруга-амазонка вспыхивают ярким пламенем. Это похоже на пионерский костер. Всю неделю храм в центре пустыни служил местом погребения: здешние богохульники приносят сюда фотографии умерших друзей и отдают последнюю дань Дэвиду Боуи. Кое-кто корябает послания на балках: «Смятение — вот моя будущая эпитафия», «Хаос покинет душу», «Освободи свои яйца, и все остальное прибудет».

В память о погибших во время стрельбы на рынке Сарона я предлагаю молча помолиться богу, в которого не верю. Когда я рассказываю обо всем, что мне довелось пережить, люди вокруг начинают многословно просить прощения, как будто в случившемся есть и доля их вины. Знакомый из нашего лагеря приобнимает меня за плечи: «Такова реальность».

Я ем психоделические финики по дороге к Ничейному ковчегу, который скоро сожгут — и я иду на это посмотреть

В субботу, в мою вторую и последнюю ночь на фестивале, пустыня дарит мне психоделические финики. Я ем их по дороге к Ничейному ковчегу, который скоро сожгут — и я иду на это посмотреть. Спотыкаясь, я прохожу мимо золотой статуи Баала, рядом с которой спит человек, одетый в одни стринги. Вскоре я начинаю осознавать, что отправиться на поиски приключений в чужой стране, затесавшись в поющую хором буйную толпу и готовясь к поджогу мифического плавучего зоопарка, было не самой лучшей идеей.

Когда ковчег загорается, я понимаю, что подобного ада мне прежде не приходилось видеть. Оранжевые языки раскаленного пламени затмевают звезды. Это похоже на Помпеи — с той лишь разницей, что усыпанные пеплом люди пытаются постить фотки в инстаграм. Ковчег догорает, и грохот психоделического транса заполняет все вокруг. От съеденных фиников меня тошнит. Вайб раздражает, и терпеть его становится все мучительнее.

Но вариантов немного: я могу либо вернуться в свой шаткое временное жилье, покрытое пылью и заваленное доверху грязной одеждой, либо шататься по этому импровизированному Синаю в поисках подходящей Святой Земли.

Мне видятся адские пейзажи Иеронима Босха и полные ужаса картины Гойи: растерзанные тела, ножи, вонзенные в плоть, вырванные внутренности, скелеты в гробах

Под навесом моей тесной палатки мне видятся адские пейзажи Иеронима Босха и полные ужаса картины Гойи: растерзанные тела, ножи, вонзенные в плоть, вырванные внутренности, скелеты в гробах. Почему-то я уверен, что соседний лагерь «Пуссинема» — стилизованный под бордель 1920-х годов, где проводятся поэтические чтения и уроки колдовства, а сегодня гремит вечеринка «Пояса верности: закрытие», — находится под властью адских еврейских нацистов, и что, позволяя свершаться этому кощунству, мы тем самым окончательно и безоговорочно сдаемся. Никогда больше!

Я вскакиваю с пола — вымотанный, измученный болью, сходящий с ума, в последней своей относительно чистой одежде — мешковатых брюках из 1990-х. Половина лагеря еще не спит, но все эти люди говорят на иврите и совершенно не интересуются неудачными кислотными экспериментами американца. Я выцепляю взглядом парня, угостившего меня психоделическими финиками. На нем — бархатная офицерская форма. Он приглашает меня послушать рассветный сет Хадаса Кляйнмана и Авива Бахара, хваленого израильского дуэта скрипача и виолончелиста. Но сначала мне необходимо помочь организаторам действа.

Мы вновь тащимся на пустыню — угольно черную, изрытую ямами. Вдруг перед нами возникает сельский дом, сделанный из цветного стекла. Таким обдолбанным я не был никогда в жизни. Я вытаскиваю из ржавого пикапа колонки весом килограммов в 25 и с трудом ставлю их на вершину звуковой установки. Восходит лимонно-желтое солнце — и вокруг меня словно из ниоткуда материализуется толпа людей в лохмотьях: все в пыли, они расстилают одеяла, сворачивают сигареты и вообще как-то подозрительно активны. Концерт начинается. Слова мне непонятны — в отличие от обволакивающей меня паутиной музыки и эмоций. Это песни о жизни и смерти, любви и сожалении, о вечном чувстве утраты, которое лишь усиливается с годами.

Когда шоу подходит к концу, какая-то пожилая красотка в пижамных штанах в горох и сандалиях на толстой пробковой подошве протискивается к нам, протягивая горсть винограда. Я смотрю в ее лицо, на ее рыжие волосы, и вдруг вижу перед собой свою давно умершую бабушку, дочь того самого прадеда, который вернулся в Польшу и узнал, что его семьи больше нет.

Похожий на бомжа, разбитый, с сумасшедшим взглядом я плачу о тех, кого я никогда не знал, и о тех, кого я любил, и кто больше никогда не вернется

Слезы льются у меня из глаз. Похожий на бомжа, разбитый, с сумасшедшим взглядом и одержимый приступом сентиментальности, я плачу о тех, кого я никогда не знал, и о тех, кого я любил, и кто больше никогда не вернется, об убитых на рынке Сарона и об убийцах, обо всех, кто мечется в заколдованном круге, поверив ложному обещанию, что убийства способны помочь добиться мира. Даже здесь, в пустыне, где все кажется каким-то незначительным, под сносящей крышу наркотой, ты не можешь скрыться ни от себя, ни от своего происхождения.

В одиночестве возвращаясь в лагерь, я ощущаю странную эйфорию, будто прошел некий ритуал очищения или испытал одно из тех нежданных озарений, когда ты ощущаешь себя в бурном потоке энергии, многократно превосходящем твою собственную. Быть может, для истерзанного ранами народа именно здесь лежит путь к излечению. Я жадно вдыхаю сухой воздух, чувствуя, как на меня наконец-то снизошло озарение. И тут, в семь часов утра, тишину разрывает оглушительный ритм психоделического транса.

***

Через сорок пять минут я просыпаюсь. Выгляжу я, как Джон Сноу после битвы бастардов — лицо в грязи, волосы сбились в колтун, глаза покрыты гнойной коркой, изо рта воняет, тело ломит...

Я упрашиваю ребят из лагеря подбросить меня в Тель-Авив, но у всех машины полны. Более мрачного состояния невозможно представить. Мне советуют отправиться в информационный центр фестиваля и попросить о помощи — а значит, вновь придется тащиться через пустыню под безжалостным солнцем. Мои мозги сморщились, как печеный баклажан, и никто не желает понимать мой ставший невнятным английский. Но тут каким-то чудом я встречаю своего приятеля Нимрода — матерого серфера с северо-запада Израиля, наполовину венгра, наполовину перса.

«Что-нибудь придумаем», — улыбается он.

Нимрод предлагает мне прийти через час на стоянку. На месте я не верю своим глазам: мой приятель сидит за рулем новенького «ленд ровера» — это прямо машина для героя боевика. В ней есть бутыли с водой и кондиционер. Я иду к автомобилю и наступаю в кучу дерьма.

Но Нимрод почему-то не морщит нос и не выгоняет меня. Рассмеявшись, он поворачивает ключ в замке зажигания и везет нас из этого пыльного ада к цивилизации. Глядя на меня, американца, он включает радио, и оттуда звучит — я клянусь — Sweet Home Alabama.

Это интересно:

Афганские спецназовцы против ИГИЛ: один день из жизни коммандос >>

ДНК-вещдоки: почему суды не должны основываться на экспертизах ДНК >>

Один день на съемочной площадке Вакаливуда >>

Депортация Хавьера Валадеса: как это было >>

Путешествие по Западу в поисках джинсов >>

Как стать миллионером на контрабанде дозаторов для конфет >>

Глубокий веб: теневые короли и их «Шелковый путь» >>

Один день с создателем GTA Сэмом Хаузером >>