Гэри Олдман

29.11.2011

Мои двенадцать дюймов и рабочее происхождение делают меня мечтой любой девчонки. Так говорил герой Олдмана в знаковой «Фирме», задолго до Бримсонов и Джона Кинга заставившей мир содрогнуться от скромного обаяния британского пролетария. Такого, знаете, топ-дога — с перегаром, миллуольским кирпичом подле яиц и головой, забитой футбольными кричалками. Подобные пролетарии в Британии давно уже кончились: толерантность и камеры наружного наблюдения заставили WASPов измельчать, обрасти кредитами и передать эстафетную палочку пацанства пакистанцам с афроафриканами. А Гэри Олдман, подобно суслику в кустах, — он есть.

Сейчас в увенчанном лаврами голливудском мэтре не всякий признает образцового представителя английского мидлкласса. Между тем именно в рабочих кварталах Южного Лондона началась в 1958 году жизнь самого оба­ятельного злодея мирового кинематографа. Гэри стал третьим ребенком в немолодой уже семье домохозяйки и алкоголика. Последний к моменту рождения мальчика практически не приходил в сознание, а по достижении сыном семилетнего возраста и вовсе уполз из семьи к даме сходных жизненных ориентиров. «Он просиживал в баре все вечера. Приходил туда, пил, возвращался домой и ложился спать, — рассказывал Олдман. — Слесарь и сварщик, отец часто работал по контракту за границей, например на Ямайке. Я прожил там около полугода, но видел его всего один раз за все это время. Помню, как-то раз он обещал приехать, и я ждал его в конце подъездной аллеи отеля «Билла Белла» целый день. Но он так и не появился». В результате мальчик рос в своеобразной ситуации. С одной стороны, его воспитывали женщины — мать и две сестры, потому душа его была свободна от working-class-мужланства. С другой — улица не терпела утонченности. «Такие люди — плоть от плоти питейной культуры, — усмехался Гэри, вспоминая о свояках и соседях по району, с ко­торыми якшался подростком. — Для них ты становился мужчиной только в том случае, когда лет в 15 приходил в паб и начинал пить пивчагу, играть в дартс, рассказывать которыми и расистские анекдоты, отпускать гомофобские замечания и все такое прочее. Ты должен быть пацаном из бара. Поэтому я старался играть эту роль, чтобы встроиться». Встроиться, надо сказать, получилось. Последующие четверть века Олдман был фееричным алкоголиком. Изабелла Росселини, на которой Гэри едва не женился в середине 90-х, утверждает, что в лучшие годы утро Олдмана начиналось со стакана виски, день продолжался пивом, а вечер шлифовался текилой, при этом сам он шутил, что вместо крови в его жилах течет «Джонни Уокер». Энтони Хопкинс в свою очередь вспоминал, что во время работы над «Дракулой» от Гэри «исходил дух блестящей, мучительной жизни», видимо, так Хопкинс в силу интеллигентности описывал застарелый выхлоп.

Если задаться тривиальным журналистским вопросом «а был ли мальчик», без которого не обходится ни один материал об Олдмане, — выяснится, что мальчиков-то всю дорогу было два в одном. Первый с 14 лет пел оду скотчу, поблевывая на двери пабов и красных телефонных будок, а второй «переса­живался» с битлов на Шопена, терзал пианино и в те же 14 поступил в труппу Гринвичского молодежного театра. Однако в наличии таланта Гэри еще только предстояло убедить окружа­ющих. Два года в театре и близко не подвели к решению материального вопроса, посему в 16 отрок был вынужден оставить школу и уйти в торговлю спорттоварами. Неизвестно, как сложилось бы, не встреться на пути Олдмана некто Роджер Уильямс, преподаватель драматического искусства того самого Гринвичского театра. Почуяв в юном продавце талант, он проводил с ним дополнительные за­нятия по актерскому мастерству и за свои деньги водил в кинотеатры — приобщаться к сокровищнице мирового искусства. Олдман и по сей день вспоминает о первом учителе с пиететом: «Роджер словно распахнул передо мной окно в мир и сказал: «Смотри — это все твое».

Впрочем, далеко не все коллеги Уильямса по цеху были столь продвинутыми. Преподаватели Королевской академии драматического искусства, куда Гэри безуспешно пытался поступить в 1975 году, прямо посоветовали парню поискать себя в чем-нибудь другом. Олдман, однако, советам почтенных пэров не внял и поступил в заведение рангом пониже — в Колледж сценической речи и драмы Роуз Бруфорд. Через три года он оканчивает его с отличием и устраивается в городской театр Глазго, а к середине 80-х, завоевав кучу театральных титулов, уже вовсю окучивает неблагодарную ниву сериалов категории «Г».

В 1986 году — аккурат на полпути между Sex Pistols и Nirvana — в мировой прокат выходит «Сид и Нэнси» Алекса Кокса, пронзительный реквием по панк-мечте. Фильм славен россыпью харизматичных фишек – от молодой Кортни Лав, не прошедшей кастинг на Нэнси Спанджен и удостоившейся третьестепенной роли наркоманки, до реквизита из золотых цепей от Энн Беверли, реальной мамы реального Сида Вишеза. А самого Сида сыграл молодой лондонский актер Гэри Олдман, получивший за роль скромный гонорар в $35 000. Тогда никто еще не догадывался о грядущих ролях сего отрока у Бессона и Копполы. Все просто сошлись во мнении, что Злобный Сид Гэри оказался более правдоподобным, чем реальный Вишез. А виновник торжества продолжал меж тем ворчать таблоидам, что в сценарии «Сида и Нэнси» «невнятный вид того поколения», «диалоги ужасны» и так далее. Как минимум это говорило об отсутствии у новоиспеченной звезды головокружения от успехов. Как максимум — о более чем адекватном, вопреки алкоголизму, восприятии реальности.

Кстати, об алкоголизме. Почти все столкнувшиеся с Гэри в его «синие годы чудесные» замечали одну и ту же вещь: опьянение никогда не мешало ему работать, чего не скажешь о 99% деятелей искусств. В ситуациях, когда условный Джим Моррисон давно бы уже мочился на окружающих, Олдман спокойно произносил монологи, даже не запле­таясь языком. Раскрасневшееся лицо лишь добавляло правдивости перевоп­лощению. Десятью годами позже Гэри, снимая свой режиссерский дебют «Не глотать», заставит исполнителя главной роли пить виски перед дублями, чтобы полнее резонировать с героем. Стаж — то есть, простите, опыт!

В процессе съемок «Сида и Нэнси» Олдман помимо эмоциональной бли­зости с антигероем испытал и другой стресс: в это время 62-летний Олдман-старший упился до смерти. «Я никогда не менял своего мнения, когда говорил: «Послушай, ты сделал то, что сделал, но я все равно люблю тебя» — так много лет спустя Гэри прокомментирует свое отношение к отцу. Мальчик, штудиру­ющий Шопена на старом пианино, в искренности чувств окажется куда сильнее мальчика, матерящегося в пабе. Наверное, в этом и состоит феномен обаятельного злодея.

После резвого кинодебюта дела Гэри пошли вверх. Роли, пусть ныне и не самые известные, посыпались как из рога изобилия. Уже в 1987-м критики Британии восхищались образом гей-драматурга Джо Ортона, мастерски воплощенным Олдманом в фильме «Навострите ваши уши». Эта работа показала, что талант Олдмана не ограничивается изображением парня из паба; впрочем, уже в следующем своем проекте — упоминавшейся «Фирме» — он с радостью вернулся к «пабнику». К моменту выхода фильма актриса Лесли Мэнвилл, экранная жена Гэри, стала его супругой в реальной жизни. Увы, брак не протянул и четырех лет. Причина его расторжения до боли тривиальна: наследственное английское пьянство сильной половины. От пагубной страсти Олдмана не отвратило даже рождение сынишки Альфи. Годы спустя Гэри мучился угрызениями совести, подспудно сравнивая себя со своим отцом, за то, что не смог быть рядом с сыном, пока тот рос, — кому, как не самому Гэри, было знать, что чувствует покинутый ребенок. Впрочем, терзания по низкокачественному отцовству не помешали ему уже к началу 90-х плотно осесть в Голливуде. Из коротких штанишек британского кино он окончательно вырос после выхода абсурдистской прошекспировской ленты «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», поставленной в 1990 году Томом Стоппардом по его же нашумевшей пьесе.

Последний штрих в британской киноэпопее Олдмана растянулся на годы в виде забавной переписки с Тимом Ротом, партнером по «Розенкранцу и Гильденстерну». Она осуществлялась на частях тела, фотографии которых помещались в прессу. Когда пьяный Гэри ляпнул, что считает Тима прив­лекательным, тот незамедлительно появился в таблоидах с надписью на руке: «Гэри Олдман, я думаю, вы сексуальны!» В мае 1994 года обложку Premiere украсило лицо Олдмана с надписью на лбу: «Тим Рот, я думаю, вы тоже сексуальны!» Через год Рот решил расставить все точки с обложки Detour: «Гэри Олдман, давайте сделаем это!» Апологеты теории мирового гей-заговора знай в воздух чепчики бросали...

Вехи кинокарьеры Олдмана знакомы каждому, кто хоть раз смотрел телевизор. Ли Харви Освальд в «Джоне Ф. Кеннеди» Оливера Стоуна, «Дракула» Ф.Ф. Копполы, дрэдастый сутенер Спайви в «Настоящей любви» Тони Скотта, коррумпированный коп Стэнсфилд в «Леоне» Люка Бессона, вселенский злодей Зорг в его же «Пятом элементе» и далее по списку, вплоть до русского террориста Ивана Коршунова в «Самолете президента». И хотя в череде зловещих гадов изредка мелькали и положительные роли (Бетховен в «Бессмертной возлюбленной» 1994 года, например), с амплуа Олдмана все было ясно на долгие годы вперед: с таким фасадом можно быть только исчадием ада.

В 1990 году, не успев даже переехать в США, исчадие охмурило 20-летнюю Уму Турман, еще не нюхавшую тарантиновского фут-фетиша и вообще мало кому нужную. Отношения закончились браком, протянувшим меньше преды­дущего: Умы хватило на полтора года. Журналистам так и не удалось вытянуть из экс-супругов внятных версий о причинах развода, хотя, в общем, все и так было ясно. Гэри по этому поводу однажды обронил: «А вы попробовали бы пожить с ангелом». Сам ангел и вовсе молчал долгие годы. Лишь недавно Турман призналась, что Олдман стал для нее первой настоящей любовью. Следующей жертвой ласкового мерзавца стала Изабелла Росселини, партнерша по «Бессмертной возлюбленной», где Гэри играл положительного композитора. Бойкая эмансипе Изабелла оказалась более удачливой в борьбе с пьянством избранника. Когда тот сделал ей предложение, она поставила условием курс лечения в рехабе. Гэри согласился. Однако, пока Росселини праздновала победу и красила в белый цвет стены будущего семей-ного гнездышка, Олдман на собрании анонимных алкоголиков познакомился с моделью и фотографом Доньей Фиорентино. С алкоголичкой у него нашлось куда больше общего, чем с непьющей да некурящей Изабеллой, и недолго думая Гэри дал невесте от ворот поворот, причем по телефону: смотреть в глаза лом-бабе он не рискнул.

Надо сказать, что Гэри никогда не был типичным мачо. Та же Росселини рассказывала, что вне съемок он держался застенчиво, приглашения на свидания передавал через третьих лиц, дрожал лицом, ходил взъерошенным и вообще мало походил на гламурного подонка, ловеласа и сердцееда. Напротив, Гэри читал ей наизусть Китса и даже в состоянии коматоза оставался мил, учтив и чудаковат. В отличие от своего киношного амплуа Олдман по жизни всегда был тих и беззлобен. Самым серьезным его прегрешением — правда, повлекшим арест, — стала езда за рулем в пьяном виде в обществе собутыльника Кифера Сазерленда, актера бездарного, зато покутить любившего. Все, кто работал с Олдманом, в один голос утверждают, что вне площадки общение с партнерами по фильму ему дается нелегко. Впрочем, с таким ядреным портфолио образов глупо беспокоиться, что женщины не разглядят в тебе секс-инструктора. При всей неоднозначности истории с Росселини Гэри извлек из нее один плюс и пить таки бросил. В отличие от Доньи Фиорентино, дети от брака с которой находятся сейчас на его воспитании. Сам брак, естест­венно, распался — на сей раз через четыре года после заключения. Сейчас Олдман живет с четвертой женой – джазовой певицей Александрой Эденборо. Воспитывает детей от третьего брака, стараясь не забывать и повзрослевшего Альфи. «Я всегда говорю своим детям: «Можете сейчас меня ненавидеть, потом полюбите», — признался он в 2008 году журналу Esquire. — Сейчас я с удивлением слышу, как повторяю те же вещи, которые говорили мне мои родители: «Убери комнату. Не спорь. Помой посуду». Или идешь, бывало, мимо сортира, а там — восьмилетний сынок: «Подними стульчак! Сколько раз можно повторять?». В общем, обывательский рай с накрепко зашитым папочкой.

С конца 90-х Гэри не устает повторять, что по отношению к актерству искра в нем потухла. Отчего, почему? Он не знает. Просто потухла, так случается. В 1997 году Олдман пытался — причем небезуспешно — переключиться на режиссуру и снял по мотивам пролетарского детства фильм «Не глотать». Прессу лента имела отменную, Гэри получил приз Британской академии за лучший сценарий, премию за самый выдающийся британский фильм и несколько номинаций в Каннах. Название (в оригинале Nil by Mouth, «ничего во рту») — надпись на табличке, которую в британских больницах крепят к кроватям пациентов-овощей, чтобы персонал и посетители их не кормили, — отсылает к главной теме фильма — алкоголю и наркотикам, которые тоже вводятся в организм через рот. Журналисты тут же окрестили фильм автобиографическим. «Что вы, — посмеивался режиссер, — так мы дойдем до того, что «Дракула» — это моя биография! Поймите, если мой киногерой бьет жену, это не значит, что мой настоящий отец бил мать!» Впрочем, Олдман не отрицал, что в фильме отразил повседневность Южного Лондона: мужики из пабов, лупящие жен и не обращающие внимания на детей, и дети-наркоманы, вырастающие в таких же мужиков. «Я должен был это снять — это как отдавать долг. Сейчас, сидя за компьютером, я снова вижу тех двух Гэри: обычного подростка из Южного Лондона и Гэри, посещающего театры в Вест-Энде и играющего на сцене. Он приходит ко мне, он и вправду нашел выход из всего этого! Я теперь живу в Америке, и притом я не из тех бриттов, что ходят в паб и грают в крикет под буквами HOLLYWOOD. Я в индустрии как американец, у меня неплохое чутье, и я умею наблюдать за людьми. И вот я сижу за компьютером и наблюдаю за битвой двух Гэри».

После того фильма — финальной черты под прошлым, из тех, что подводят перед тем, как забыть окончательно, — роли Олдмана перестали быть культовыми. Ну не считать же за культ усы Сириуса Блэка, материализующиеся из сажи в камине Гарри Поттера. И даже «Шпион, выйди вон!», которого нам обещают показать 8 декабря сего года, вряд ли станет откровением — примерно так же выглядят очередные раритеты битлов, откопанные в студийном шлаке. И это нормально. Гений рождался единством и борьбой противоположностей — двух мальчиков, аборигенов Нью-Кросс, тоскующих по отцу и ищущих выход из дебрей пабов. А когда борьба закончилась, все стало ровно, и искра исчезла. Впрочем, нам ведь и так хватает Зоргов, Дракул и Спайви. Зато дети растут с отцом.