Сборник рассказов «Москва: место встречи»

29.09.2016

В «Редакции Елены Шубиной» издательства «АСТ» вышел новый сборник прозы «Москва: место встречи».

Специально для книги «Москва: место встречи» тексты о Москве написали Дмитрий Быков, Людмила Улицкая, Дмитрий Глуховский, Юрий Арабов, Сергей Шаргунов, Александр Минкин, Евгений Бунимович, Вероника Долина, Татьяна Щербина, Марина Москвина, Андрей Макаревич, Мариа Бородицкая, Александр Архангельский, Дмитрий Данилов, Владимир Шаров, Алексей Варламов, Денис Драгунский, Олег Фочкин, Мария Голованивская и многие другие.

У каждого автора — своя Москва и свои истории, связанные с ней. Читайте на нашем сайте небольшой отрывок из книги, принадлежащий неподражаемому журналисту и театроведу Александру Минкину.

«Москва: место встречи»

Иллюстрация предоставлена издательством

И гуляли от рубля!

Высоцкий

Издатели предложили написать про какой-нибудь район Москвы.

— Можно Таганку?

— Конечно.

Отлично! Поехали. Посмотрите налево: улица Александра Солженицына, а на самом деле Большая Коммунистическая. И если десятки лет ходил по ней, и бегал, и катался на велосипеде, то не смотришь на табличку, ты ж не турист. Ты просто знаешь: это Большая Коммунистическая, а посредине — храм Святого Мартина Исповедника, всегда запертый мрачный склад запрещенной литературы, спецхран. Может, теперь там молятся...

Посмотрите направо: Таганская улица — от Таганской площади до Абельмановской заставы. Таганку мой дядя и его друзья-хулиганы называли «дистанция пять по сто», такая эстафета вроде бы. Потому что на Таганке было пять киосков, где водку продавали в разлив, на закуску сушка. Пробежал дистанцию пять по сто — и начинается прекрасный романтичный вечер с непредсказуемыми незнакомками и вполне предсказуемой дракой...

Теперь Таганка — трезвенница, даже пива не выпьешь. Можно, конечно, купить бутылку или — прогресс! — банку, можно зайти в какое-нибудь заведение, но просто так — стоя на улице, из кружки — нет.

Нет, изображать обычный путеводитель неохота. «Посмотрите направо», «посмотрите налево». Там, конечно, и Театр на Таганке, старое здание и новое. На Таганке была тюрьма, давно снесли, но она осталась в прекрасной песне:

Таганка, все ночи, полные огня,

Таганка, зачем сгубила ты меня.

Таганка, я твой последний арестант.

Погибли юность и талант

В стенах твоих.

И стало понятно, что гораздо интереснее писать путеводитель не в пространстве, а во времени.

...Во дворах Таганки появлялись замечательные люди: старьевщик, стекольщик, точильщик. Этих профессий больше нет. Этих людей нет. А ведь это были уникумы — частники в стране победившего социализма. Он всех победил, кроме старьевщика, стекольщика, точильщика. «Частник» стал ругательным словом.

Точильщик тащил на спине (ремень через плечо) тяжеленный деревянный станок, Кричал нараспев: «Точить ножи-ножницы-бритвы-править!», ногой ритмично жал на педаль, на оси крутились точильные камни, от прижатого к камню лезвия летел сверкающий сноп искр, руку подставить страшно, а подставишь — не горячо.

Старьевщик приезжал во двор, лошадка тянула тележку. На тележке — мешки, баулы. Старьевщик кричал: «Старье берем! Старье берем!» — счастливый призыв!

Надо было немедленно выпросить у бабы Розы (на самом деле это была моя прабабушка; днем остальные все на работе) старое драное пальто или одеяло, или какую-нибудь рвань, а если она не дает, если говорит «нету», — обмануть, украсть, потому что время не ждет, старьевщик уедет!

Бедные прохожие! За стеклом ребенок в полосатой концлагерной куртке, увешанный орденами

А у него в тележке потрясающие вещи: мячики на резинке, еще какие-то чудеса, а самое прекрасное — пистолет! Металлическая вещь, стреляет пистонами, звук оглушительный, восхитительный запах пороха. Самый дорогой пистолет стрелял пробками — но не бутылочными, не теперешними; это были какие-то глиняные цилиндрики, которые взрывались.

...Было любимое, главное. Освоенное лет с пяти. Как все уйдут (дед, бабка, мать и дядя), найти ключ (его иногда перепрятывали), отпереть маленькую верхнюю дверцу шкафа, а там — коробочки!

А в коробочках — ордена и медали. Красного знамени, Красной звезды, За оборону, За освобождение, За взятие, За Победу, За войну, За доблестный труд — всего штук двадцать. Прикалываешь медаль на пижамную курточку, привинчиваешь ордена, находишь место для цветных наборов орденских планок — и готово: комдив, комкор, маршал бронетанковых. Потом — у зеркала — для себя:

— Пара-а-ад, смир-на!

Ну как же не спасибо за наше счастливое детство? Если б не доброта, если б не доблесть товарища Сталина — не было б у меня столько орденов! Потом — на подоконник — для всех. Квартира на первом этаже, проходной таганский двор. Стоишь на подоконнике, стуком в стекло и криками привлекаешь внимание прохожих. А когда обернутся — тогда гордо молча стоишь, пузо вперед, взгляд в небо, великий и скромный.

Бедные прохожие! 1952 год. За стеклом ребенок в полосатой концлагерной куртке, увешанный орденами.

Люди отводили глаза и молча шли дальше.

...Через много лет я понимал Брежнева как никто.

...Продавщица ставила бутылку на весы и совала в горлышко воронку, и все это еще качалось, а она уже зачерпнула жестяным ковшом масло из 40-литрового бидона и льет масло в воронку, и стрелка весов шла для меня влево, для продавщицы вправо, и продавщица с красным лицом и золотыми зубами выхватывала воронку и, не давая стечь маслу в бутылку, воронку кидала к себе в лоток, а бутылку ставила на прилавок: вот, мол, ваши 400 грамм, а там дай бог 380, но это не докажешь, хотя и знаешь точно, что бутылка весила 370, а сейчас на контрольных весах не 770...

Затыкаешь бумажной пробкой (скрученной бумажкой, часто клочок газеты, промасленный), бутылка скользкая, масляная, надо не уронить и в хозяйственную сумку поставить, и чтоб не упала, чем-нибудь подпереть: капустой, сахаром.

Целлофановых полиэтиленовых пакетов в природе не существовало. Еду отвешивали в бумажку. В хороших гастрономах в центре сливочное масло отвешивали в тонкую, так называемую пергаментную бумагу, она почти не промасливалась, если не жара летняя. А везде — толстая, коричнево-серая оберточная — рыхлый крафт; и вес бумаги постоянно обсуждался, ибо за нее мы платили как за масло, сахар, сыр.

Продавщица на другую платформу рычажных весов должна была класть такой же кусок такой же бумаги, но там лежал маленький, размером с тетрадный лист, а еду накладывали в лист с полгазеты, да еще подвернув второй слой «для прочности».

Деда брили опасной бритвой — ритуал. Мастер шел за кипятком, взбивал в чашке пену...

Творог, сливочное и топленое масло, сыр, колбасу, икру, сырковую массу, сахар (песок и кусковой, и пиленый), мясо, рыбу (!!!) — все в бумагу, а она норовила промокнуть, рвалась и расползалась, и кулек с сахарным песком надо было поставить, чтоб не рассыпался и не рядом с рыбой.

Хлеб — просто руками она (другая, но тоже с красным лицом и золотыми зубами) клала на прилавок и рассчитывалась, требуя мелочь. А ей говорили (храбрецы):

— Девушка, мне поподжаристей.

— Девушка, мне еще полкило баранок.

Раз уж выстоял очередь, жаль было уходить только с хлебом. Там и сахар, и конфеты, и пряники. Берешь всего понемножку, а народ за тобой начинает злиться. Ничего расфасованного не было, все взвешивалось: крупа, соль, всякая бакалея, печенье.

...В «Парикмахерской» на Таганской улице мастер, чтоб не сгибаться в три погибели, клал на ручки кресла досочку. Я садился на доску, ноги ставил на сиденье, машинка ужасно щипалась.

Под бокс, под полубокс, под полечку. Скобка — это взрослая стрижка. Летом малышей стригли налысо, под ноль или под ноль с чубчиком (от солнца). Деда брили опасной бритвой — ритуал. Мастер шел за кипятком, взбивал в чашке пену, помазком мылил деду щеки, брил, снимая с бритвы на салфетку пену со щетиной, потом еще раз шел за кипятком, намачивал полотенце, отжимал и этой огненной тряпкой накрывал лицо — компресс.

Рядом с «Парикмахерской» на Таганской улице — окошко в стене (Пушкинский васисдас). Бублики горячие с маком. Маленький — 3 копейки, большой — 6. Никогда нигде уже не было потом таких. Разрезаешь его вдоль, мажешь маслом (мама: «Зачем ты мажешь так толсто?»).

Это интересно:

Елена Михалкова «Бумажный занавес, стеклянная корона» >>

Джон Гришэм «Вне правил» >>

Джейн Харпер «Засуха» >>

Алекс Дубас «Моменты счастья» >>

Джейн Шемилт «Дочь» >>

Чак Паланик «Бойцовский клуб — 2» >>

Сергей Лукьяненко «Кваzи» >>

Ринат Валиуллин «Где валяются поцелуи. Париж» >>

Рейчел Джойс «Невероятное паломничество Гарольда Фрая» >>